 |
|
|
Петер Хакс написал свой монолог «Разговор в семействе Штейн об отсутствующем господине фон Гёте» для актрисы и чучела. В «Белом Театре» Хабаровска монолог превратился в романтический трэш в двух действиях и пяти актах для актрис Ольги Кузьминой и Алисы Кошелевой, одного чучела и иного реквизита под секретным названием «Гёте, Штейн, Rammstein».
Когда женщины говорят - они злы, бескомпромиссны, пафосны: почти невыносимы. Их диалог, состоящий из вопросов-утверждений и ответов-обвинений, раздражает и… завораживает, поскольку очень быстро приходит понимание того, что перед нами одна-единственная героиня: страстная, умная, некрасивая, вернее нет, простите, чертовски привлекательная: необычная, почти асексуальная… до поры, когда раскроется ее чувственность. Героиня со стальным стержнем внутри, к которому она пригвождает себя раз за разом - всего-то пять раз самоубившись, - на протяжении двух часов сценического действия.
Актрисы ведут нескончаемый внутренний монолог одной героини, разделив его на двоих, как ношу, которую в одиночку вынести невозможно: слишком велика была любовь к поэту, но чертовски тяжел был долг, который пришлось нести их молодой героине Шарлотте Штейн. Однако о мере этой тяжести мы узнаем лишь в финале, когда она все-таки явится перед нами, легкая, воздушная, ранимая, отринув тонны алебастровой пудры, сотворившей из хрупкой женщины классицистское архитектурное сооружение.
Удивительно, как виртуозно, так, что аж дух захватывает, две актрисы простраивают (выстраивают?) диалог двух возрастов одной женщины. Тяжелая дряхлость стареющей души, поучающей и обвиняющей свою молодую влюбленность, логично приводит раз за разом к смерти. Уникальность этих «смертей» лишь в том, где они настигают бывшую музу великого поэта и каким голосом читаются любовно-философские послания перед каждой смертью: скрежещущим, дряхлым и грубым, деланно мужским - или светлым и юным, настоящим и простым.
Необходимо сказать о редкой культуре сценического костюма этого театра. Я почти не погрешу против истины, если скажу, что «Белый Театр» - это единственный театр в Хабаровске, где отфактуренный, фантазийный сценический костюм действительно часть сценического текста, а не отдельно исполненный дивертисмент (или того хуже - некая дизайнерская модель). Художник по костюмам Елена Гнетова создала для «Гёте, Штейн, Rammstein» точные образы режиссерского замысла: бело-серые многовариантные нижние рубахи «эпохи классицизма», вписывающиеся в графичные наброски замковых стен, напечатанных на современном баннерном холсте в сценографии Андрея Тена.
Мир Шарлотты Штейн у Ольги Кузьминой существует в философско-ироничном пространстве в сопровождении барочного индастриал-метала группы Rammstein. Настолько ироничном, что в нем вольно уживаются Брейгель с Босхом, Давид с Рембрандтом - но словно написанные жирными масляными мазками провинциальным художником-копиистом.
И вот здесь необходимо отдать должное режиссерскому мастерству Ольги Кузьминой. Ах, как залихватски, на тончайшем ироничном подтексте она выстраивает пять возможных финалов жизни, через которые проходит одна на двоих героиня в исполнении самой Ольги и Алисы Кошелевой: брейгелевская старуха, в мгновение ока превращающаяся почти в босховскую нежную Шарлотту, каждый раз умирающую и убивающую.
Первая смерть исполнена как самоубийство в ванне. Перед нами, уважаемый зритель, первая в мире феминистка — мать семерых детей, поэт и муза поэта. А еще это - постаревшая требовательная феминистка, словно революционер Марат, встретившая при чтении некоего страстного послания смерть от руки молодой и отчаявшейся Шарлотты.Вторая: все та же молодая Шарлотта, как рембрандтовский доктор Тюльпа, яростно препарирует мужские внутренности - от кишок до печени, набивает затем оставшееся пустое чучело хрустящими, как свежее печенье, исписанными листками лирики, а для смерти использует классический кинжал.
Третья: на грани сладострастия, но сладострастия спокойного, интеллектуального, парадоксально виктимного - красиво виктимного. А что нужно для безупречно красивой смерти? Конечно, нужны яд, вино, хрустальный бокал и возможность выпить на брудершафт с самой собой под «Мое сердце в огне» («Mein Herz brennt») группы Rammstein.
Четвертая и пятая смерти, как им и положено, вполне банальны: от веревки и от жизни — в изысканном полонезе, под оглушающие ритмы индастриал-метала Rammstein.
Кстати, все эти ироничные, но с абсолютной серьезностью исполненные под музыку Rammstein самоубийства выстраиваются в итоге в подобие речитативной пятиактной оперы: ироничной, с горьким привкусом сарказма.
А каким же еще может быть женский монолог о любви и борьбе? Борьбе не за любовь, а за право быть признанной как личность, а не как объект для поэтического творчества. О праве женщины на достоинство, вопреки правилам, продиктованным временем и обстоятельствами. О невозможности любви без уважения не только к чувствам, но и к мыслям, к требовательному мышлению, к полету творческих размышлений.
Оксана Хрипун
Петербургский театральный журнал
"Хабаровск.Белый театр: монолог перед финалом"
30 сентября 2020 г.
1 2 3 4